Русская премия

Писатель Илья Одегов: «Позиция скромного автора меня не устраивает»

14.05.2014 г. Портал «ЦЕС-Казахстан»

Очень хорошая новость: молодой писатель Илья Одегов из Алматы стал лауреатом весьма престижной «Русской премии» в жанре малой прозы (Международный литературный конкурс был учрежден в 2005 году с целью сохранения и развития русского языка, и сегодня «Русская премия» входит в пятерку самых престижных российских литературных премий). Церемония награждения проходила в Москве при поддержке Фонда Б. Ельцина. И сразу по возвращении в Алматы наш корреспондент задал Илье Одегову несколько вопросов.

— Любая премия обязывает… К чему вас теперь обязывает такое мощное признание ценителей современной прозы?

— Мне кажется, что ощущение некой обязанности возникает, когда автор чувствует, что премия дана в качестве аванса. А я много работал в последние годы, уже дважды входил в лонг-лист «Русской премии», рассказы и повести за это время публиковались в «Новом мире», «Дружбе народов» и других известных литжурналах, входили в лонг- и шорт-листы различных литконкурсов, а в конце прошлого года в Москве вышла моя книга «Любая любовь». В этом смысле получение «Русской премии» стало для меня скорее завершением очередного творческого этапа, наградой за проделанную работу, а не авансом на будущее. Так я это ощущаю сейчас. А планку я и сам себе каждый раз, с каждой новой вещью поднимаю все выше.

— А как все начиналось? Со стихов и текстов песен в пятнадцать лет? Когда пришло ощущение, что именно проза — ваш главный жанр? Или он не главный?

— Да, все примерно так и было. Стихи, песни… А потом я оказался на литературном мастер-классе в ставшем сейчас уже легендой фонде «Мусагет», и Ольга Маркова, глава фонда и бессменный руководитель мастер-классов, сказала мне, что я буду прозаиком и стану писать романы. Я только посмеивался и не верил, а потом действительно стал.

— Многие нынешние писатели жалуются, что издатели требуют от современных авторов новых книг с интервалом в год-полтора, иначе читатель автора забывает. Ваше отношение к этой издательско-коммерческой гонке?

— У меня был похожий опыт. В 2003 году я выиграл конкурс «Современный казахстанский роман». Суть конкурса была в том, что рассматривались не готовые романы, а только синопсисы и фрагменты текста. Выбранные членами жюри победители (в русскоязычной номинации нас было двое) должны были в течение года дописать свой начатый роман. Все это время нам платили ежемесячную стипендию. Первые полгода я благополучно прогуливал стипендию с друзьями-приятелями, а в последние месяцы спешно дописывал роман и едва успел сдать его в срок. Роман получился неплохой, но этот опыт мне не понравился. Я вообще пишу очень медленно. Люблю перечитывать, сокращать, выжимать текст. Не могу делать это по-другому. За десять лет у меня вышло три книги, куда вошло почти все, написанное мной. Мне легче зарабатывать деньги другими способами, зато тратить на мои произведения столько времени, сколько я сам хочу.

— У каждого писателя свои методы и творческие привычки. А время сейчас на дворе такое: клиповое мышление, спешка, суета. Возможны ли сейчас новые «Улисс» Джойса или «Война и мир» Толстого?

— Мне кажется, что сейчас параллельно существуют две тенденции. С одной стороны, читатели торопятся, устают от текстовых простыней, читают книги по диагонали и потому предпочитают дробленые тексты или короткие и емкие формы. Это, на мой взгляд, больше всего выражено в поэзии. Поэмы сейчас почти не пишут. Хармс с его рассказами-анекдотами в очередной раз стал популярен. И все современные бизнес-книги нарочно разрезают на абзацы с разным размером и цветом шрифта. Это действительно клиповое мышление. С другой стороны, все чаще современным читателям нравятся большие романы, в которые можно погрузиться с головой надолго. И отсюда популярность таких книг-гигантов, как «Шантарам» Робертса, «Дом, в котором…» Мариам Петросян… В недавно вышедшем романе Захара Прилепина «Обитель» — 750 страниц. Это уже другое мышление — эпическое. Здесь, как мне кажется, работают те же законы, что и в кино. Несмотря на то что фильмы типа «Аватар» или «Властелин колец» длятся по три, четыре, шесть часов, зрители ходят на них снова и снова и не хотят, чтобы кино заканчивалось.

— Вы помните свой первый рассказ? О чем он был?

— В детстве я писал короткие истории и стихи, рисовал комиксы. А первый рассказ написал как раз для того, чтобы поступить на мастер-класс «Мусагета». Было мне тогда лет восемнадцать или девятнадцать. Я помню, как писал этот первый рассказ, но совершенно не помню, о чем он был. Кажется, про какую-то курицу.

— Вы родились в Новосибирске, но давно живете в Казахстане. Есть какая-то принципиальная разница, где жить и творить русскоязычному писателю — в Москве или в Алматы?

— Я люблю путешествовать. В свое время объехал почти все республики бывшего СССР, потом осваивал Юго-Восточную Азию, долгое время жил в Непале, путешествовал по Китаю, Тибету, Индии, Индонезии. В последнее время регулярно бываю в Москве, в городах Европы. И многие путевые впечатления потом отражаются в моих рассказах. Но, перечитывая эти рассказы, я понимаю, что, даже если позволяешь героям кочевать из города в город, из страны в страну, все равно вольно или невольно пишешь о своей Йокнапатофе (вымышленный округ на юге США, где разворачиваются события большинства произведений Уильяма Фолкнера. — Примечание ред.). Для меня это Алматы — город, в котором я прожил большую часть своей жизни. Думаю, что если бы я жил в Москве, то и проза моя была бы иной.

— В Интернете написано, что вы читаете курсы лекций молодым литераторам.

— Да, я веду мастер-класс прозы в открытой литературной школе Алматы. Продолжительность курса — год. В этом году у меня в группе было двенадцать человек. Я делюсь на занятиях своим опытом, показываю какие-то художественные приемы, даю домашние задания, а потом мы все вместе эти задания обсуждаем, комментируем. Люди приходят очень разные, разного возраста, пишущие в различных жанрах. Чаще всего им не хватает именно профессиональных навыков: умения выдержать стиль, увязать логически все повороты сюжета, построить диалоги так, чтобы они звучали естественно. Мы с этим работаем.

— В некоторых ваших произведениях (например, в рассказе «Тимур и его лето») прослеживается явный след фрейдизма, уж очень они откровенны… Что можете сказать в связи с этим о современной цензуре?

— Да, как раз с «Тимуром» и другими рассказами из цикла «Пришельцы» я впервые в жизни столкнулся с неким призраком цензуры. Напрямую мне ничего не говорили, но несколько раз отказывали в публикациях, невнятно ссылаясь на разные причины, хотя причина была очевидна. Для меня же этот цикл — эксперимент. Мне хотелось попробовать удержать равновесие на самом краю, суметь сказать даже о самых нелицеприятных вещах целомудренно, не скатившись в пошлость. Считаю, что у меня это получилось. И подтверждением тому может быть «Русская премия», которую мне дали за сборник с этими рассказами.

— Есть ли влияние Казахстана и Алматы на ваше творчество?

— Несмотря на то что на улицах Алматы итальянских ресторанов больше, чем казахских, а люди здесь говорят и на русском языке, я чувствую, что живу в Азии. Это глубинное ощущение, которое не перекрыть небоскребами и круассанами. Александр Эбаноидзе, писатель и главный редактор журнала «Дружба народов», однажды написал аннотацию к моим рассказам, где в числе прочего сказал, что «пространство повествования Одегова азиатски жаркое, освещенное беспощадно ярким солнцем, кажется, что, читая эту прозу, невольно щуришь глаза». Мне очень нравится такое определение, оно, как мне кажется, не только подходит к моей прозе, но и соответствует личному ощущению пространства, в котором я живу.

— В СССР всегда издавалось много книг, огромными многотысячными тиражами. Сейчас тираж книги в 2000 экземпляров считается весьма неплохим. Вредит или помогает развитию современной литературы так называемый рынок? Должно ли государство поддерживать писателей с издателями и каким образом?

— Мне кажется, что тиражи стали меньше, потому что писателей стало больше. Рынок работает на то, чтобы разделить читателей на маленькие группы по интересам и каждой такой группе предложить нужную литературу. Один мой друг, живший в Японии, рассказывал о том, насколько эта система доведена там до совершенства. По его словам, в японских книжных магазинах есть отдельные полки для всех точно обозначенных категорий граждан. Например, одна полка с книгами «манга» для офисных клерков-геев, увлекающихся классической музыкой. Другая — для молодых замужних женщин-домохозяек с высшим образованием. Конечно, и тиражи соответствуют примерному числу возможных покупателей. Соответственно, чем меньше тираж, тем меньше гонорар писателя. Сейчас очень мало писателей, которые достойно зарабатывают своим писательским трудом. В этом плане, на мой взгляд, в советское время писателям жилось куда легче. У них были зарплата, дачи, льготы, санатории… Если бы сегодня в Казахстане писателям обеспечивали бы такие условия, то, на мой взгляд, и хороших книг появлялось бы больше. Многим интересным авторам просто не хватает на писательство сил и времени.

— Должен ли писатель быть тщеславным? А медийным? Скромность украшает современного писателя или вредит?

— Трудный вопрос. Мне кажется несправедливым, когда прекрасный автор скромно умалчивает о своих достижениях, а дилетант, профан и посредственность кричит на каждом углу о том, что написал новое гениальное стихотворение. А такое сейчас происходит регулярно. Социальные сети и прочие интернет-ловушки способствуют положению, в котором не слишком сведущие в литературе люди начинают читать и считать большим писателем не того, кто хорошо пишет, издается, получает награды, а того, кто громко кричит, привлекает к себе внимание и собирает много лайков. Я вижу, как в результате этого самомнение крикунов раздувается все больше, а скромняги все глубже изолируются от мира. Поэтому в последнее время стараюсь и в соцсетях больше рассказывать о своих литературных новостях и о новостях знакомых мне ярких и талантливых писателей, музыкантов, художников, которые сами скромно об этом молчат. Мне не нравится, что таким образом я сам себя низвожу до позиции хвастуна, но позиция скромного автора, чьи произведения прочтут и по заслугам оценят только следующие поколения, меня тоже не устраивает.

— Вы пишете песни. Что они значат для вас? Какую музыку вы слушаете дома?

— Мне кажется, что музыка — это более совершенная форма, чем литература. В музыке больше волшебства, при этом ее не нужно переводить на другие языки, чтобы сделать понятной иностранцу. Я заядлый битломан, но в детстве не понимал ни слова из песен «Битлз», просто пел какую-то белиберду, что-то похожее по звучанию на то, что пели они. Незнание английского совершенно не мешало мне восхищаться их музыкой. Я и сейчас, когда пишу свои песни, часто напеваю что-то невнятное, псевдоанглийское, пока не подберу подходящих слов. Мне кажется, что и в прозе у меня много музыки. Мой первый роман, «Звук, с которым встает солнце», даже определен жанрово как роман-песня. А другое произведение, «Любая любовь», имеет подзаголовок «Концерт в 7 частях». И все части в «Любой любви» по форме и содержанию соответствуют какому-нибудь музыкальному стилю: там есть вальс, джаз, блюз, кантри, опера. Внимательный читатель это легко заметит. Мне важно, чтобы текст звучал. А музыка дома у меня звучит самая разная. Люблю музыку 1960—70-х годов. Тогда очень много было потрясающих музыкантов. Люблю период манчестерских команд, так называемый мэдчестер. Мне импонирует все, что делает Дэймон Элборн. Из русскоязычной музыки по-настоящему люблю, пожалуй, только «АукцЫон». С удовольствием слушаю африканскую музыку, грузинскую полифонию. А мой любимый классический композитор — Скрябин, мне под него пишется хорошо.

— Вы уже знаете, о чем будет ваша книга, написанная на пенсии?

— Я даже не знаю, о чем будет моя следующая книга. Но писатель Анатолий Курчаткин однажды сказал мне, что есть тема, которую лучше отложить до старости. Это воспоминания о своем детстве. Вспоминать об этом приятно, а писать легко. Возможно, я прислушаюсь к его совету. Доживу до пенсии, а там видно будет.

— Как вы распорядитесь денежной премией, полученной за многолетние литературные труды? Купите себе «Жигули»?

— Вот, кстати, на «Жигули» мне премиальных денег как раз хватит. Даже на не слишком подержанные. Еще хочу купить себе новые клавиши, потому что мой старенький синтезатор до сих пор работает только через трехдюймовые дискеты. Пора уже найти ему более современного преемника.

Беседовал Сергей РУБАШКИН

07.12.2017
Рецензия Андрея Кузечкина на книгу Александра Гадоля
подробнее…

15.11.2017
Интервью с Михаилом Гиголашвили
подробнее…

13.11.2017
Татьяна Дагович о книге Александра Гадоля «Режиссёр. Инструкция освобождения»
подробнее…

25.10.2017
Лиза Хейден о книге Александра Гадоля «Режиссёр: инструкция освобождения» (М.: Эксмо – 2017)
подробнее…

14.03.2017
Антропология тюрьмы, свободы и страны
подробнее…

23.01.2017
Ольга Бугославская. УГРОЗА ЦУНАМИ. О книге: Валерий Бочков. Коронация Зверя
подробнее…

18.01.2017
Александр Кабанов: «Любовь — это зрада и перемога»
подробнее…

18.01.2017
Киевский литературный критик Юрий Володарский — о дерусификации Украины, проспекте Бандеры и писателях Донбасса
подробнее…

16.01.2017
Что почитать из лауреатов Премии Э. Хемингуэя?
подробнее…

15.12.2016
Илья ОДЕГОВ: «ЧИТАЛ ВСЁ, ДО ЧЕГО ДОТЯГИВАЛСЯ»
подробнее…

« следующая | предыдущая »

Официальный партнер «Русской премии»

Центр Ельцина

Информационные партнеры

Литературное Радио

Онлайн школа писательского мастерства

REGNUM