Русская премия

Андрей Иванов: «Писатель зол, он как скорпион, змея…»

19.11.2010 г. Частный корреспондент

Самый востребованный литературными премиями прозаик, живущий в Таллине, о том, почему не считает себя писателем

Как выглядят московские литературные нравы со стороны? Как поставить в тупик литературных обозревателей? Где проходит граница между искренностью и эксгибиционизмом?Прозаик Андрей Иванов, вышедший в финал «Букера» этого года (а ещё в финал «Русской Премии» и премии Марка Алданова), — самый заметный дебютант последнего времени, выскочивший откуда-то со своими рукописями точно чёртик из табакерки, смешав привычные премиальные расклады (о чём с обескураживающей прямотой нам сообщил, например, критик Андрей Немзер).

Новый прозаик — это всегда интересно. Тем более начинающий вот так сильно и плотно (я-то, в отличие от коллег, тексты Иванова читал, причём не один и не два), не стремящийся держаться за тусовку, но несуетно и честно делающий то, что, собственно, от прозаика и требуется, — сочиняющий бескомпромиссные книги. Которые не может не писать.

И этим (впрочем, не только этим) Андрей уважительно отличается от подавляющего большинства публикующихся сегодня авторов. Разумеется, к его книгам, как и к книгам любых авторов, можно предъявлять всевозможные субъективные претензии, но они живые, горячие — вот что действительно важно.

— В этом сезоне вы явный чемпион по номинациям и прохождениям в финал. Поправьте меня, если я что-то напутаю или не упомяну. Всё началось с вашей победы на «Русской премии», затем вы вошли в шорт-листы «Букера» и премии Марка Алданова. Почему такой обильный урожай выпадает именно на этот год?
— Не думаю… Кажется, роман Павла Крусанова «Мёртвый язык» всё-таки чемпион. Или «Дом, в котором…». В моём случае всё скромнее. Премия «Капитала культуры Эстонии», фонда, который и сделал возможным издание «Путешествия Ханумана на Лолланд».

В «Русской премии» победила книга Мариам Петросян, в шорт-лист вошла моя рукопись маленького романа «Горсть праха», которую сейчас переводят на эстонский.

В шорт-лист премии имени Марка Алданова вошла повесть «Холод под сердцем».

Этот год самый удачный в моей жизни, это точно: у нас с женой родился сын. А всё остальное, наверное, накопилось: не печатали, не печатали и вот прорвало… рано или поздно это должно было случиться.

— Вы поставили литературных критиков и обозревателей в неловкое положение: мало кто из них слышал о вашем существовании, ещё меньше читало ваши книги. Интересно было наблюдать, как журналисты выкручиваются?
— Один эстонский критик написал, что я живу в Америке — наверное, потому, что первые две маленькие вещи вышли в нью-йоркском «Новом журнале».

Пензенская «Комсомолка» перепутала меня с Алексеем Ивановым, а роман записала в разряд фантастических.

Кое-кто, не дочитав книги, окрестил «Путешествие…» травелогом, что, по-моему, так же неосмотрительно, как назвать «Дон Кихот» рыцарским романом. Говорили, что «Путешествие Ханумана на Лолланд» уже участвовало в «Русской премии» и почему-то осенью прошлого года.

Я как-то сквозь пальцы смотрю на эти вещи. А когда непальца путают с тайцем или Фарсетруп с Авнструпом, на это и вовсе закрываю глаза. Мне грех жаловаться. О романе писали много интересного. Особенно в блогах. Роман заметили — это самое главное.

— Вы новичок в московской литературной жизни. Как вам этот «первый бал Наташи Ростовой»?
— Все очень шустро разгребают фуршет. Не успели мы с Алексеем Курилко поговорить о том о сём, как уже подмели. И ещё некоторые перестают отвечать на электронные письма… Вот это особенно любопытно.

Любопытно, что не принято критиковать других авторов. Все мило друг другу улыбаются, но не раз видел, как за спиной морды корчат.

А стоит сказать вслух, кого-то поругать, как от тебя отворачиваются. Наверное, боятся, что и по ним пройдутся. Что это? Да всё то же лицемерие! Но ведь кто-то должен сказать, что нет никакого нового реализма нулевых, всё это фикция.

Любая соборность противопоказана пишущему прозу. Ещё Свифт сказал, что писатели ревнивы, как женщины. И верно. Писатель зол, он как скорпион, змея, пиранья.

Мой идеал — Луи Фердинанд Селин; в русской прозе — Маруся Климова. Тот, кто пишет прозу, особенно крупную, должен быть отшельником, одиноким волком. Вот как они. Потому что такой человек, как правило, непереносим. Потому что порабощён даром.

Такой человек служит искусству, а не заставляет искусство работать на себя. А очень часто литературу превращают в производственный процесс сталеваров… Кто сколько дал в ту или иную пятилетку…

Каждый старается дать побольше… Шестьсот страниц, семьсот страниц, даёшь тысячу страниц! И давай штурмовать «Большую книгу», «Нацбест», бог знает что…

Какая разница, какое будет качество, если всё равно сольют на прилавки, а потом через год уйдут эти тома в забвение, главное — продано 3 тысячи экземпляров, 10 тысяч экземпляров, 50 тысяч экземпляров, а что осталось в душе у читателя, отозвалось там что-то или нет — кажется, это как-то пофиг.

Всё решает рынок, но получается, что живём-то всё в том же СССР, только оперируем другими приёмами. Гибрид получился — закачаешься.

Вообще не понимаю, как можно измерять бесформенный океан мировой литературы, да ещё при помощи кухонного метра десятилетия.

Не понимаю, как можно записывать себя в реалисты или постмодернисты. Реалист, который нападает на постмодерн, мне напоминает безумного охотника, который пытается сбить стрелой облако.

Тут не должно быть споров. Всё сосуществует в многообразии и — единовременно, что самое поразительное. Последовательности нет. Всё существует единовременно.

— А как в этой системе ощущаете себя сами?
— Что касается себя, скажу следующее: я просто раб лампы, которую вытачиваю для вдохновения. Ведь так было всегда: нечто с той стороны пытается проникнуть в наш мир, а для этого нужна форма. Наш мир так устроен. Для души нужна форма. Это может быть живое существо, картина, статуя, слова…

Художник, как медиумом, жрец, охраняет золотую рощу, служит духу. Что снизошло, то исполняет. Если кто-то запросто контролирует вдохновение, как дон Хуан свои сны, — я в восторге.

Я так не умею. Мне бы вылепить из слов и образов сосуд, чтоб посетившая меня таинственная сила перелилась в него. Этим и занимаюсь.

Допустим, подписался я под манифестом неореализма, и тут же на меня обрушилось видение постмодернового романа во всех неправдоподобных деталях. И что я скажу джинну? «Постой! Это не по адресу! Я теперь реалист!» Это смешно…

— А откуда вы вообще возникли? Выпрыгнув, как чёрт из бутылки…
— Да, вот это хорошее сравнение. Я б хотел, чтоб такое ощущение и было при чтении «Путешествия…»: письмо из бутылки. Скитался некоторое время, как перекати-поле, знаете, как бывает…

Одно за другим, а потом бежишь… Перевёл дух и снова бежишь… Записал, побежал… Потом сидишь пишешь… Основные катализаторы — страх, боль, стыд. От увиденного всё это.

Желание спрятаться, чтоб никто не подсмотрел. Попытка построить панцирь из слов, чтоб оградить себя от мерзостей мира. Ну и так далее… Как у всех, наверное.

— И много у вас написано? Всё ли распечатано, или есть что-то в загашнике? Просто, честно говоря, я не помню такого мощного и всеобъемлющего дебюта…
— «Путешествие…» я писал с 1998-го по 2001-й, в Дании и Норвегии, в лагерях беженцев, в хиппи-коммуне, в частных домах у друзей, в разных местах… Потом был вынужденный перерыв — обстоятельства…

В 2004-м, после того как Павел Соболев мне с собой в Прагу дал «Белокурые бестии» и где-то в Польше я дочитал до эпизода, в котором женщина учит свою дочурку тявкать, на тот случай, если кто-то постучит в дверь, а девочка дома одна, — тут внутри у меня опять что-то включилось, какой-то механизм, но я ещё не понимал, что это…

Затем в Праге к нам с женой прицепился один ирландец, который рассказывал всякие байки. Мне такие типы интересны, мы с ним засели в кафе «Кафка», он плёл о родстве характеров: русского и ирландского, но сделал одно исключение.

Сказал, что знал одного русского в Ирландии, который был очень отвратным типом. Он заставлял свою жену рожать каждый год, и они жили на пособие, которое давали на детей.

А когда в их маленький городок приехал театр лилипутов, он повёл туда своего пятилетнего сына и попытался сдать его в этот театр под видом лилипута, хотел устроить на работу.

После этой истории я понял, что надо возобновить работу над «Путешествием…», потому что очевидно — то был не бродячий ирландец, а посланник некой силы, которая делала мне серьёзное внушение.

Весь обратный путь в автобусе я кропотливо писал, и вдохновение меня не покидало три года. Оно иссушило меня чудовищно. Я переписал весь роман, полностью, и не останавливаясь писал дальше, туда вошли сразу все три части.

«Путешествие…» — первая часть трилогии. Вторая тоже готова, дошлифовываю. Ну а над третьей работаю сейчас. И ещё пару лет буду работать. Она самая трудная. Иной раз читаю и от монитора отворачиваюсь. Трудно.

— А тексты, выставленные на все эти многочисленные премии, они откуда взялись?
— В промежутках… Как закончил «Путешествие…», отложил две другие части, чтобы отдохнуть. В голове продолжали роиться образы, хиппанская деревушка, замок, бесчисленные персонажи, которых встречал в моём путешествии и которые никак не вписывались в общую канву трилогии, реалии таллинской действительности, старые друзья, изменившиеся за десять лет до неузнаваемости, их поломанные жизни или отстроенные фасады, за которыми из последних сил стоят дамбы, которые вот-вот рухнут…

Они все требовали от меня воплощения, и я им давал жизнь, силы, время, вкладывал в них слова… Они же все маленькие… Я имею в виду произведения…

«Горсть праха» я писал три года, урывками, фрагментами, а потом очень мучительно сводил, выбрасывая лишнее, постоянно что-нибудь вмешивалось: «бронзовая ночь», например, она тоже всё поставила в романе с ног на голову, пришлось переделывать…

Тогда же писал и «Золу», практически параллельно, и другие новеллы. Мне везёт, со мной любят говорить, ко мне липнут странные люди, и всё с разговором. Им надо исповедаться, как будто я какой-то священник.

Но я не священник и клятвы не давал. Потому имею право писать и ридикюлизировать как действительность, так и самих персонажей, вкладывать в их уста мои выдумки…

Так легче переживать болезнь под названием жизнь. Иначе у меня не получается.

— К какой традиции вы себя причисляете?
— Не знаю. Я просто пишу, не оглядываясь. Мне бы демонов выпустить…

Мне нравятся разные писатели: Стерн, Гамсун, Селин, Жене, Герард Реве, Гийота, Маруся Климова… и ещё многие другие… Хотя одной литературой тут не обойтись…

В последние годы сильно впечатляет Цай Минлян, Пахом, фильмы Светланы Басковой, потряс Олег Мавроматти… Особенно та непростая ситуация, в которой он оказался. Я прекрасно себе представляю, что это такое. Клешня Минотавра нависла над шеей, ты не видишь себя в ближайшем будущем, таешь, как кусочек сахара в горячем чае.

Ситуация ужасна ещё тем, что перерастает бытовую. Мавроматти уже практически мифическое существо, которое Минотавр хочет изловить, чтобы держать в своём лабиринте. Тут речи о законе уже и быть не может. У нас на глазах рождается миф, а мифы рождаются от бессилия, когда не можешь изменить ситуацию или объяснить феномен.

Ведь никакая армия донкихотов не сможет победить Минотавра, там не мельницы, а пластиковые дубинки и пули, бюрократический молох. Я желаю, чтоб Олег Мавроматти не оказался в застенках. Думаю, достаточно дамоклова меча, под которым он ходил до сих пор. Ещё та пытка. Если его депортируют и осудят, все донкихоты могут начинать сушить сухари или подаваться в беженцы. Потому что миф о Минотавре и Мавроматти может обернуться реальностью для каждого из нас. Однако, сколько бы Минотавр ни свирепствовал, искусство от этого только выиграет.

— Ваши тексты весьма физиологичны. Мало у кого из писателей встречается такое внимание к своему телу и его жизни (что делает вас несколько… э-э-э… нерусским автором). Откуда это у вас и почему ваши тексты живут точно так же, как больные тела?
— Возможно, влияние романа «Голод», но, скорей всего, собственные переживания одиночества. Когда не с кем поговорить или даже если есть кто, но говорить с ними не хочется, ощущаешь замкнутость, не только погружённость в свои мысли, но и заключённость в своё тело.

К тому же мне кажется, что большую часть наших действий тело не только осуществляет, но и определяет: оно принимает решения, оно командует. Голова потом себя убеждает, что приняла решение, но всего лишь пошла на поводу у тела. Это касается и мыслей, эмоций, чувств… Мне так кажется из моих собственных наблюдений за собой и людьми.

— Откуда ж такая мука в словах о писанине («иссушило меня чудовищно»)? Разве писание не даёт разрешения неврастении?
— Марафон был продолжительный, и темп, темп пришёлся не по моим лёгким. Вот и получилось, что писание на каком-то этапе поработило меня и стало иссушать.

Возникла зависимость. С одной стороны — эйфория, с другой — необходимость записывать всё новые и новые сцены, портреты, фрагменты. Это было трудно совмещать с повседневными заботами.

Работал я в телефонных центрах, поддержка клиентов на норвежской, датской, английской линиях, часто менял фирмы. Писал по вечерам, в любое свободное время.

Нагромождение глыб текста давило. Выхода, кроме как на бумагу, это не имело. Выглядела писанина чем-то вроде погружения в себя в батискафе. Глубже и глубже.

Куда? Зачем? Я не понимал. Требовалось сделать что-то цельное. Хотя бы маленькое. Отсюда первые новеллы. Первые публикации. Они были нужны хотя бы затем, чтоб это перестало походить на помешательство. А ведь так это и выглядело!

Потому что первые куски объёмом в пятьсот и более страниц были нечитабельны. Арктические льды, их требовалось тесать и тесать…

«Путешествие…» и другие монолиты выглядели такими бесформенными, что я ничего, кроме бессилия, не чувствовал. Бессилие перед этим треглавым колоссом и рабское поклонение ему.

Подлинное облегчение я испытал, когда получил триста экземпляров «Путешествия…», расставил пачки дома, взял в руки книгу и прочитал её от корки до корки. Вот это было облегчение!

— Но почему так важно было записывать? Вы себя считаете писателем или кем-то ещё?
— Писателем себя не считаю. Я вообще не знаю, кто я. По паспорту — одно, а внутри я — совсем другое. Если пишет человек, так сразу и писатель…

Это просто удобно так говорить — «писатель». Пусть говорят, ведь надо это как-то назвать…

Я не думал об этом. Просто пишу, вот и всё. Необходимость такая. Записывание и отлавливание образов, как в прежние времена делали кровопускание.

Только в моём случае — чтобы снизить концентрацию населения призраков. Описал их на бумаге — и отпустило. А если упустил кого, саднит и мучает бессонница. И я не знаю почему…

Лучше записывать, хотя бы затем, чтоб спать спокойно! А что это — литература или литературщина — пусть рассуждают другие.

Единственное, что сразу же хочу сказать, — я не графоман. Потому что не люблю писать буквы. У меня всегда почерк разный, но он всегда одинаково отвратительный. Мне противно разбирать свои каракули. У меня что-то стало с суставом руки. После всего…

Пальцы не слушаются, как прежде. Да и никогда я не любил писать буквы. Я пристально наблюдаю за всплесками в голове, за тем, как текут реки лавы, извергаются вулканы, растут сталактиты…

Записываю только то, что, на мой взгляд, рифмуется с уже написанным, с моей системой координат, и только то, что поражает воображение. Наткнёшься на какую-нибудь метафору, как на мумию марсианина, ну и как тут не записать?!

— То есть вы отталкиваетесь от метафор? От жизненных наблюдений? А как же сюжет?
— Сюжеты тоже из жизни. У меня слабое воображение. Только ретуширую, чуть-чуть гну, но самую малость. Да и зачем перековывать старую кобылу?

Жизнь хоть однообразна, всё равно, повторяя себя из века в век в людях, по-прежнему полна сюрпризов. Она богаче, чем средневековая камера пыток или гестапо, потому что сама и изобрела всё это! Зачем что-то ещё добавлять к ней? Я ж не для потехи, а по делу…

Письмо для меня — способ переписать кошмар окружающей действительности. Документ сделать артефактом. Мента — актёром. Кровопийцу — карикатурой. Через ридикюлизацию. Чтоб Калибан взревел, глядясь в кривое зеркало моей прозы.

Я искажаю реальность, переделываю её, шифрую, чтоб она меня не терзала, а потом бросаю в бутылке — авось кто прочтёт и поймёт…

Конечно, в поисках чего-то нового я отцеживаю крупицы и кластеры из мусорного потока дней. Вот эти крупицы, найденные внутри меня (ведь я фильтр!), искупают существование непроходимой свалки, жизнь.

— Бутылки возвращаются? Есть ли у вас обратная связь с читателем? Какая она? Какой она должна быть?
— Обратная связь есть. Люди читают, кому-то нравится, кому-то нет… Но ведь так было и будет всегда! Я ничего нового добавить не могу.

Ну, разве что меня охватывает странное торжество, когда слышу, что какой-нибудь маститый критик или писатель не смог прочесть моей книги, более того — не перевалил за первую сотню страниц. Где я намеренно устроил водоворот, накопал метафорические траншеи, чтобы случайный читатель не проник в святая святых.

Мне не нужен случайный читатель там, где на глазах у Ханумана выступают слёзы! Там я мечтаю видеть такого читателя, у которого тоже выступят слёзы!

Я очень эмоциональный человек, как чувствую, так и пишу. Я не хочу обнажать шрамы перед кем попало. Я не эксгибиционист.

Тот, кто дочитает мою трилогию, тому я в конце нашепчу сокровенное. А кто не осилил первые ряды колючей проволоки — слава богу, он мог бы подорваться на мине во второй части…

Кто прорвётся, тот будет вознаграждён. Я не могу с первых страниц всё сразу рассказать. Это ж непросто. Это не анекдот. Я делюсь сокровенным — болью. Я ж говорю: боль, страх, стыд…

— А где проходит граница между искренностью и эксгибиционизмом?
— Стыд подскажет. Тут всё определяет стыд. Эксгибиционизм начинается там, где человек перестаёт испытывать чувство стыда. Я считаю, что человек должен жить, не поднимая глаз от стыда.

Что такое история человечества? Сплошная кровавая баня. Нужно испытывать стыд за одно то, что ты человек.

— Что вам нужно для того, чтобы вы могли сказать: «Жизнь удалась»?
— Ничего. Она уже удалась.

— Что же вы собираетесь делать дальше?
— Да то же самое. Вторая, третья части… А там видно будет.

Беседовал Дмитрий Бавильский

 

07.12.2017
Рецензия Андрея Кузечкина на книгу Александра Гадоля
подробнее…

15.11.2017
Интервью с Михаилом Гиголашвили
подробнее…

13.11.2017
Татьяна Дагович о книге Александра Гадоля «Режиссёр. Инструкция освобождения»
подробнее…

25.10.2017
Лиза Хейден о книге Александра Гадоля «Режиссёр: инструкция освобождения» (М.: Эксмо – 2017)
подробнее…

14.03.2017
Антропология тюрьмы, свободы и страны
подробнее…

23.01.2017
Ольга Бугославская. УГРОЗА ЦУНАМИ. О книге: Валерий Бочков. Коронация Зверя
подробнее…

18.01.2017
Александр Кабанов: «Любовь — это зрада и перемога»
подробнее…

18.01.2017
Киевский литературный критик Юрий Володарский — о дерусификации Украины, проспекте Бандеры и писателях Донбасса
подробнее…

16.01.2017
Что почитать из лауреатов Премии Э. Хемингуэя?
подробнее…

15.12.2016
Илья ОДЕГОВ: «ЧИТАЛ ВСЁ, ДО ЧЕГО ДОТЯГИВАЛСЯ»
подробнее…

« следующая | предыдущая »

Официальный партнер «Русской премии»

Центр Ельцина

Информационные партнеры

Литературное Радио

Онлайн школа писательского мастерства

REGNUM